Русский ученый, русская школа и рождение советской школы
Продoлжим чтение книги воспоминаний русского химика И.В. Торгова "Пережитое".
Короткое замечание о прочитанном.
Сейчас уже удивительно осознавать, что русские это англичане.
У англичан есть "позывной" - old boy ("старый мальчик") и понятие "old boy network" (an informal system through which men are thought to use their positions of influence to help others who went to the same school).
А вот пушкинское определение "old boy network":
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
У русских, как и у англичан, статус определяется не университетом, а школой, которой ты закончил.
Показательно и то, что советская школа началась с украинизации татарским языком (завуч Калиненок из воспоминаний).
Итак
…В конце 1922 года после хлопот в Омском наробразе матери удалось перевестись из Камышета на сравнительно большую станцию Тайшет. Эта станция походила больше на поселок городского типа. Здесь было депо, железнодорожные мастерские, какие-то деревообделочные предприятия и сравнительно большая школа (4- или 5-классная) с соответствующим учительским штатом. Меня определили в третий класс; очевидно, по своему развитию я подходил туда, хотя по возрасту мне следовало бы быть лишь во втором. Программа школы была довольно серьезной, и в третьем классе уже начали учить немецкий язык. Помню, что пособия были напечатаны готическим шрифтом, который мне почему-то понравился, так что за письменные упражнения я всегда получал полные «5».
По праздникам устраивались выступления, даже коротенькие спектакли, и, в общем, школьная жизнь кипела ключом. На одном празднике я выступил с немецким cтихотворением, которое продекламировал очень хорошо (вместе с переводом), несмотря на свойственную мне робость. Учителя, проникнутые традициями дореволюционной интеллигенции, относились ко мне очень ласково, тем более что я был «самый младшенький». До сих пор помню двух учительниц: Зинаиду Павловну (русский язык), одетую всегда по моде (в 1922-1923 годах уже стало возможным думать о том, как приодеться), и говорливую и смешливую Зинаиду Феофиловну (немецкий язык).
....
В Казани, куда мы прибыли в конце июля 1923 года, мать сразу отыскала друзей и знакомых, и мы как-то устроились. (…)
Сразу же встал вопрос, куда, в какую школу меня определить. Здесь у матери было совершенно определенное намерение - в Самойловскую школу. Так называлась девятилетка, где директором была Анна Александровна Самойлова, жена всемирно известного биолога профессора А. Самойлова, который, в основном, находился за границей, где читал лекции в Америке и Европе. Анна Александровна была высокообразованным человеком, свободно говорила по-немецки и по-французски и являла собой пример, лучший пример либеральной русской интеллигенции. У нее было две дочери и два сына; оба сына в 1918 году ушли к Колчаку и затем эмигрировали в США (в 1926 году один-единственный раз матери разрешили выехать на несколько месяцев в Америку повидать сыновей). Несмотря на такое «пятно» в биографии, Анна Александровна пользовалась всеобщим уважением даже у городских властей, и ей предоставлялась относительно большая свобода в выборе педагогов. Прекрасный подбор учителей и хороший порядок в школе обеспечивали ей репутацию, и попасть туда было нелегко.
Моя мать еще в «мирное время», то есть до 1914 года, познакомилась с Анной Александровной, и это знакомство очень пригодилось. Я был принят в третий класс и был, кажется, самым «младшеньким» в классе, мне было неполных 9 лет. Так как в школе в программу входил не только немецкий, который я знал, но и французский язык, то для меня пришлось организовать репетиторство частным образом. Моим учителем была другая знакомая матери, Брокмиллер, будто бы баронесса; во всяком случае, она училась в петербургском пансионе вместе со всей элитой. В 1923 году она жила вместе с взрослым сыном и вносила свою долю в семейный бюджет, готовя пирожки и продавая их на базаре. Это была полная добродушная женщина с громовым голосом, который меня, впрочем, совсем не пугал. Она-то и дала мне основы, и хорошие основы, французского языка.(…)
В 1957 году я впервые попал за границу в Париж, где проходил XVI Конгресс по чистой и прикладной химии. Собрав все свои прошлые знания французского языка, я вступил в беседу с профессором Винтерницем из Монпелье, и она прошла довольно неплохо. Под конец, оценивая мои знания языка, он сказал: «Vous avez une bonne base». Это была одновременно оценка нашей школы.
Сейчас, спустя более чем 60 лет, я не устаю вспоминать добрым словом Анну Александровну и ее прекрасную школу. Да и мои одноклассники, а их осталось уже немного, все без исключения держатся того же мнения, даже более, гордятся принадлежностью к Самойловской школе. (…)
В 1928 году в стране начались перемены, значение которых мы не понимали, но чувствовали, что идет что-то тяжелое и грозное.
Отразились эти перемены и на нашей школе. Нам был назначен завуч, бывший военный (и носивший военную форму), некто Калиненок, тупой и фанатичный исполнитель новой жесткой политики.
Анна Александровна Самойлова фактически была отстранена от должности директора и в 1929 году выехала в Москву к старшей дочери. На собраниях-митингах Калиненок выступал с погромными речами против классовых врагов и захлебывался от восторга, прославляя Сталина. Была инсценирована петиция-просьба о переименовании нашей школы (лучшей в городе) в школу имени Сталина. Правда, при голосовании меньшинство противников такой акции оказалось настолько значительным, что Калиненок это дело замял. Конечно, через два года все прошло бы единогласно, но в конце 1928-го какой-то дух свободы и достоинства еще существовал.
Изменилось кое-что и в преподавании. Было введено обязательное изучение татарского языка, что вызвало взрыв возмущения среди нас. Мы отнюдь не были шовинистами, но изучение языков национальных меньшинств представлялось бессмысленным в городе, где русский язык был принят практически всеми, даже в большинстве деревень вполне можно было изъясняться по-русски.
Первый преподаватель татарского языка был мягким, доброжелательным интеллигентом, и мы довольно быстро выучились читать и писать арабской вязью и даже обрели какой-то запас слов и фраз. Но в последний, 1929-1930 учебный год был назначен другой, молодой националист, который своим жестким поведением вызвал только ненависть к себе и к языку, и к окончанию школы мы начисто забыли все, что ненавязчиво и интересно вложил в нас первый учитель.
Вообще последний, 1929—1930 учебный год, то есть 9 класс, прошел очень плохо; у меня было впечатление, что прежней школы уже нет, и в июне 1929 года мы оставили лишь ее развалины. Но как я благодарен судьбе, что учился именно в этой Самойловской школе! Я вынес оттуда хорошие знания по математике, химии, географии, русскому и иностранным языкам.
Короткое замечание о прочитанном.
Сейчас уже удивительно осознавать, что русские это англичане.
У англичан есть "позывной" - old boy ("старый мальчик") и понятие "old boy network" (an informal system through which men are thought to use their positions of influence to help others who went to the same school).
А вот пушкинское определение "old boy network":
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
У русских, как и у англичан, статус определяется не университетом, а школой, которой ты закончил.
Показательно и то, что советская школа началась с украинизации татарским языком (завуч Калиненок из воспоминаний).
Итак
…В конце 1922 года после хлопот в Омском наробразе матери удалось перевестись из Камышета на сравнительно большую станцию Тайшет. Эта станция походила больше на поселок городского типа. Здесь было депо, железнодорожные мастерские, какие-то деревообделочные предприятия и сравнительно большая школа (4- или 5-классная) с соответствующим учительским штатом. Меня определили в третий класс; очевидно, по своему развитию я подходил туда, хотя по возрасту мне следовало бы быть лишь во втором. Программа школы была довольно серьезной, и в третьем классе уже начали учить немецкий язык. Помню, что пособия были напечатаны готическим шрифтом, который мне почему-то понравился, так что за письменные упражнения я всегда получал полные «5».
По праздникам устраивались выступления, даже коротенькие спектакли, и, в общем, школьная жизнь кипела ключом. На одном празднике я выступил с немецким cтихотворением, которое продекламировал очень хорошо (вместе с переводом), несмотря на свойственную мне робость. Учителя, проникнутые традициями дореволюционной интеллигенции, относились ко мне очень ласково, тем более что я был «самый младшенький». До сих пор помню двух учительниц: Зинаиду Павловну (русский язык), одетую всегда по моде (в 1922-1923 годах уже стало возможным думать о том, как приодеться), и говорливую и смешливую Зинаиду Феофиловну (немецкий язык).
....
В Казани, куда мы прибыли в конце июля 1923 года, мать сразу отыскала друзей и знакомых, и мы как-то устроились. (…)
Сразу же встал вопрос, куда, в какую школу меня определить. Здесь у матери было совершенно определенное намерение - в Самойловскую школу. Так называлась девятилетка, где директором была Анна Александровна Самойлова, жена всемирно известного биолога профессора А. Самойлова, который, в основном, находился за границей, где читал лекции в Америке и Европе. Анна Александровна была высокообразованным человеком, свободно говорила по-немецки и по-французски и являла собой пример, лучший пример либеральной русской интеллигенции. У нее было две дочери и два сына; оба сына в 1918 году ушли к Колчаку и затем эмигрировали в США (в 1926 году один-единственный раз матери разрешили выехать на несколько месяцев в Америку повидать сыновей). Несмотря на такое «пятно» в биографии, Анна Александровна пользовалась всеобщим уважением даже у городских властей, и ей предоставлялась относительно большая свобода в выборе педагогов. Прекрасный подбор учителей и хороший порядок в школе обеспечивали ей репутацию, и попасть туда было нелегко.
Моя мать еще в «мирное время», то есть до 1914 года, познакомилась с Анной Александровной, и это знакомство очень пригодилось. Я был принят в третий класс и был, кажется, самым «младшеньким» в классе, мне было неполных 9 лет. Так как в школе в программу входил не только немецкий, который я знал, но и французский язык, то для меня пришлось организовать репетиторство частным образом. Моим учителем была другая знакомая матери, Брокмиллер, будто бы баронесса; во всяком случае, она училась в петербургском пансионе вместе со всей элитой. В 1923 году она жила вместе с взрослым сыном и вносила свою долю в семейный бюджет, готовя пирожки и продавая их на базаре. Это была полная добродушная женщина с громовым голосом, который меня, впрочем, совсем не пугал. Она-то и дала мне основы, и хорошие основы, французского языка.(…)
В 1957 году я впервые попал за границу в Париж, где проходил XVI Конгресс по чистой и прикладной химии. Собрав все свои прошлые знания французского языка, я вступил в беседу с профессором Винтерницем из Монпелье, и она прошла довольно неплохо. Под конец, оценивая мои знания языка, он сказал: «Vous avez une bonne base». Это была одновременно оценка нашей школы.
Сейчас, спустя более чем 60 лет, я не устаю вспоминать добрым словом Анну Александровну и ее прекрасную школу. Да и мои одноклассники, а их осталось уже немного, все без исключения держатся того же мнения, даже более, гордятся принадлежностью к Самойловской школе. (…)
В 1928 году в стране начались перемены, значение которых мы не понимали, но чувствовали, что идет что-то тяжелое и грозное.
Отразились эти перемены и на нашей школе. Нам был назначен завуч, бывший военный (и носивший военную форму), некто Калиненок, тупой и фанатичный исполнитель новой жесткой политики.
Анна Александровна Самойлова фактически была отстранена от должности директора и в 1929 году выехала в Москву к старшей дочери. На собраниях-митингах Калиненок выступал с погромными речами против классовых врагов и захлебывался от восторга, прославляя Сталина. Была инсценирована петиция-просьба о переименовании нашей школы (лучшей в городе) в школу имени Сталина. Правда, при голосовании меньшинство противников такой акции оказалось настолько значительным, что Калиненок это дело замял. Конечно, через два года все прошло бы единогласно, но в конце 1928-го какой-то дух свободы и достоинства еще существовал.
Изменилось кое-что и в преподавании. Было введено обязательное изучение татарского языка, что вызвало взрыв возмущения среди нас. Мы отнюдь не были шовинистами, но изучение языков национальных меньшинств представлялось бессмысленным в городе, где русский язык был принят практически всеми, даже в большинстве деревень вполне можно было изъясняться по-русски.
Первый преподаватель татарского языка был мягким, доброжелательным интеллигентом, и мы довольно быстро выучились читать и писать арабской вязью и даже обрели какой-то запас слов и фраз. Но в последний, 1929-1930 учебный год был назначен другой, молодой националист, который своим жестким поведением вызвал только ненависть к себе и к языку, и к окончанию школы мы начисто забыли все, что ненавязчиво и интересно вложил в нас первый учитель.
Вообще последний, 1929—1930 учебный год, то есть 9 класс, прошел очень плохо; у меня было впечатление, что прежней школы уже нет, и в июне 1929 года мы оставили лишь ее развалины. Но как я благодарен судьбе, что учился именно в этой Самойловской школе! Я вынес оттуда хорошие знания по математике, химии, географии, русскому и иностранным языкам.