Статья 58 - антисоветская агитация и пропаганда ветерана
Прошло 85 лет. А прошли ли они?
Судите сами.
Продолжаем читать воспоминания русского химика И.В.Торгова.
Глава
Я ЗНАКОМЛЮСЬ С СИСТЕМОЙ
27 марта 1936 года мы с Колей Гречкиным налаживали в лаборатории аналитический прибор для сожжения органических веществ. Все получалось замечательно, и мы ушли домой довольные с намерением назавтра приступить к анализу. Я спокойно улегся спать в нашей 10-метровой комнатушке и тотчас же заснул. Вдруг мать разбудила меня и сказала: «К тебе пришли». Я увидел двух мужчин, молчаливых и вежливых, которые мне вручили бумагу - ордер на обыск и арест. Обыск продолжался недолго и был поверхностным, и менее чем через час мы вышли на улицу и пешком направились на Черное Озеро - место, где помещался республиканский НКВД. Мы вошли в ярко освещенный подъезд. Дежурный посмотрел на пропуска агентов и спросил про меня: «А это кто?» - «Арестованный», - был ответ. Это прозвучало для меня как смертный приговор, приговор для всех моих надежд на счастливое будущее. Через несколько минут я был в маленькой, ярко освещенной камере без окон, где стояла койка.
Дверь закрылась, щелкнул замок, замолкли шаги сторожа, настала тишина. Я сел на койку и попытался собраться с мыслями. Что произошло? Я догадывался, что причиной ареста могли быть неосторожные разговоры. Да, в последний год я уже утерял былую осторожность, будучи уверен, что времена меняются, и никак не чувствуя себя активным (даже в мыслях) противником существующего режима. Наоборот, во мне созревало сознание, что надо как-то примириться с ним, учитывая, что сам режим становится лучше. Значит я здесь по ошибке, и мне удастся быстро оправдаться. Все это была чистая логика, а шестое чувство мне шептало, что дело очень серьезное.
Спать я, конечно, не мог и прислушивался к каждому шороху. Послышались шаги нескольких человек, щелкнул замок соседней камеры, и знакомый голос что-то спросил у сторожа. Сомнений не было, это был голос Николая Гречкина! Значит, его тоже взяли, а может быть, еще кого-нибудь! Странное чувство охватило меня: беспокойство, поскольку дело явно становилось хуже, и какая-то радость, когда человек видит, что он в несчастье не одинок.
На следующее утро меня привели к следователю. Мне было предъявлено письменное обвинение по статьям 58/10 и 58/11 в антисоветской агитации и пропаганде, причем групповой (п. II). Несколько позже я узнал, что наказание по этим статьям предусматривает срок до 10 лет. Начался допрос. «Такого-то числа в присутствии таких-то и таких-то лиц вы рассказали антисоветский анекдот такого-то характера». Информация у следователя была, несомненно, верной. Что делать? Я быстро сообразил, что сознаться я всегда успею, а пока надо пытаться отрицать. Ведь Гречкин (а может быть, и другие) тоже будет отрицать, поскольку это единственный шанс выпутаться из этой истории. Я ответил, что это, очевидно, ошибка, и такого анекдота я не рассказывал. Еще и еще вопросы с другими подробностями, другие даты и места разговоров. Я держался своей политики отрицания или иной интерпретации разговора. Следователь иногда пускался в рассуждения, намекая, что не всякая критика, случайно вырвавшаяся у молодого человека, будет рассматриваться как нарушение Уголовного кодекса, иначе говоря, уговаривал меня сознаться в каких-то мелочах. Мой инстинкт, однако, говорил, что «коготок увяз - всей птичке пропасть», и я увиливал от признания как мог. Иногда, хотя и редко, он начинал сердиться, но это даже меня ободряло, так как я видел силу своей позиции.
Ну а какие же анекдоты так тревожили НКВД и политических боссов, чтобы за них надо было сажать молодых людей и портить им жизнь? Вот некоторые из них, что мне удалось вспомнить.
В примерной, показательной рабочей семье решили переменить христианские имена на сoвременные. Муж взял имя Совет, жена - Революция, а маленькую дочку назвали Пятилеткой. И вот однажды Совет будит Революцию: «Революция, вставай! Пятилетка обосралась!» Глупый анекдот? Конечно! Но его повторяли и хохотали в артели, где работала моя мать.
Идет рабочее собрание. Награждают и премируют активистов. Одной активистке за пропагандистскую работу председатель вручает Полное собрание сочинений Ленина. И вдруг в торжественно притихшем зале из задних рядов раздается голос: «Так ей, стерве, и надо!» В передаче этого анекдота обвиняли Гречкина, и он это признал.
Сталин, возмущенный обилием анекдотов в стране, призывает Радека и обвиняет его в их сочинении. «Но не всех же, товарищ Сталин!» - «Ну, скажи, а какой анекдот не твой?» - «Да вот, например, анекдот, что Сталин - вождь мирового пролетариата. Это не мой анекдот». Опасно, не правда ли?
Допросы были не каждый день, с перерывами в 3 и 4 дня. Меня быстро перевели в камеру на двоих, довольно просторную и чистую. Вначале у меня был компаньон - рабочий-механик с какого-то завода. Он мне поведал, что попал сюда за разговоры о сравнительном положении рабочих в Америке и у нас. Он говорил (совершенно справедливо), что каждый рабочий у Форда имеет машину. Этого было достаточно для ареста. Следователю он честно во всем признался, дело его было закончено, и он ожидал решения суда, считая, что ему дадут 3-5 лет. Меня ужаснула перспектива такого жестокого приговора (за правду!) и, главное, его покорное спокойствие. С таким спокойствием русского человека я в дальнейшем сталкивался не раз.
Примерно через полтора месяца следствие было закончено, и следователь дал мне ознакомиться с делом. Я начал читать и оторопел. Коля Гречкин сознался, не во всем, кое-что смягчил, но это не меняло дела. Саша Морохин признался во всем, добавляя, что «это говорилось без злого умысла». Тоже мне аргумент для НКВД! Оба тщательно обходили мое участие, ни один не подтвердил, что я сам рассказывал анекдоты. Получалось, поскольку мы были близкие друзья, что все мои отрицания ложны и что я, вопреки фактам, упрямо запираюсь. Плохо!
Далее следовали показания свидетелей, которые еще больше привели меня в уныние. Слава Галикеев признавал, что анекдоты имели место, но что Игорь Торгов не был заводилой. Вава Благовещенская (моя школьная подруга): «Да, конечно, говорили, болтали много». Ксеня Гесс (милая девушка из нашей группы, танцорка, я с ней любил танцевать): «Да, было дело, разные анекдоты, какие не помню, но все это было несерьезно». Сагид Рафиков: «Да что вы, от Игоря я ничего подобного не слышал, наоборот, он так ругал Гитлера и японцев - это, действительно, бывало со мной, - что я никогда не сомневался в его патриотизме и преданности». Андрей Зенитов: «Игорь - серьезный человек, и я никогда не слышал от него таких глупостей; он занят учебой, а не болтовней». Я подписал дело и ушел со смутным чувством разочарования и недоброго предчувствия. Что теперь будет? Меня лишь утешало сознание, что нашлись настоящие верные друзья, Зенитов и Рафиков, которые меня не выдали. Я судил других свидетелей слишком строго, ведь все они подвергались давлению и были запуганы. Понял я это позже.
Вскоре после окончания следствия меня из внутренней тюрьмы НКВД перевели в городскую тюрьму. Когда я вошел в камеру, то был ошеломлен. Теснота, спертый воздух, бледные особой «тюремной бледностью» лица заключенных, деревянные топчаны без каких-либо матрацев (и это было хорошо: не было рассадника насекомых; клопы, впрочем, водились в изобилии). Нас было человек 20-25 на площади примерно 40 кв. метров. Было два окна, выходящих во двор, но месяца через два на них навесили так называемые козырьки, и в камере стало темно.
Народ был самый пестрый, от 17-летнего молодого техника до 60-летнего бухгалтера, от 15-летнего татарина-колхозника до 70-летнего больного священника. Всех нас объединяла одна статья, грозная статья УК 58-я, с многочисленными пунктами и подпунктами. Настоящих уголовников, слава богу, не было. Условия были плохи, пища и того хуже, но передачи разрешались (они разрешались и в тюрьме НКВД), и это скрашивало быт. Я тоже получал передачи от матери и ее коротенькие записочки, что- то вроде «жива-здорова». За мать я терзался и иногда упрекал себя за неосторожность, за глупую болтливость, обернувшуюся такой катастрофой. Ведь я один у нее! Ее надежда!
Не буду описывать своих товарищей по несчастью. В основном это были хорошие мыслящие люди, попавшие в тюрьму вовсе не за какие-то попытки организовать оппозиционные группы или систематическую пропаганду, а просто за случайно сорвавшееся злое слово против властей или за анекдот. Один железнодорожник получил пять лет лагерей за то, что рассказывал, каким влиянием пользовался Троцкий среди рабочих в годы Гражданской войны и НЭПа. Это было чистейшей правдой, но расценено как «троцкистская вылазка».
Я провел в городской тюрьме около трех месяцев, из них неделю в госпитале, так как в меня вцепилась малярия. По моим расчетам, вскоре должен был состояться суд, конечно, закрытый, носивший название что-то вроде «специальная коллегия при республиканском суде». Вдруг
с небольшой передачей я получаю от матери записку: «Тебя взяли на поруки». Я ничего не мог понять, но через полчаса, действительно, сторож вызвал: «Торгов, с вещами!» Короткое радостное прощание (каждому выходящему на волю искренне радовались), небольшие формальности у тюремного начальства, и вот я за белыми стенами тюрьмы под яркими лучами августовского солнца.
Никогда за всю мою жизнь я не испытывал такого блаженного чувства свободы, чувства прелести жизни. Я медленно шел по знакомым улицам, не спешил, бессознательно растягивая счастье первых минут освобождения. И вот я дома, обнимаю мать, слышу радостные и сочувственные реплики соседей, переодеваюсь, вновь становлюсь человеком. Мать сбивчиво рассказывает, что следователь дал мне хорошую характеристику, что статья 58/10 переквалифицирована для меня на статью 58/12 (недоносительство) и что это совсем другое дело. Суд должен быть через неделю-две.
Я посетил большинство свидетелей. Каждый, видя меня, радовался и обещал как-нибудь исправить свои показания, ссылаясь на растерянность во время следствия. И вот день суда. Я очень волновался, зная, что какая-нибудь моя или чужая ошибка может склонить чашу весов. Да и сама статья 58/12, при видимой мягкости, также предусматривала лишение свободы.
Cуд продолжался относительно недолго, часа два-три. Члены коллегии, трое мужчин с каменными лицами, не обещали по виду ничего хорошего. В основном дело шло по тем материалам, которые скомпоновал следователь. Гречкин и Морохин признали свою вину и просили снисхождения. Свидетели частично отказывались от прежних показаний, частично их смягчали. Один Слава Галикеев строго держался формулировок, записанных в деле, и, помню, на какое-то мое негодующее замечание резко ответил: «Торгов должен был бы сказать, что такие разговоры были». Я был вне себя от такой реплики, неблагоприятной для всех и для меня. После короткого совещания был объявлен приговор: Морохину - 4 года, Гречкину — 3 года исправительно-трудовых лагерей, Торгова - оправдать. Гора свалилась с моих плеч, и в то же время защемило сердце: ты на свободе, хотя так же виновен, как и твои близкие товарищи, а они идут на каторгу. Мы сердечно попрощались.
Итак, мне удалось выйти невредимым из опаснейшего положения и получить возможность что-то восстановить из обломков рухнувшей карьеры. Я был вновь зачислен в институт, начал работать в лаборатории (часть нашей группы должна была выполнять дипломные работы, другая часть работала над дипломными проектами), но прежнее положение и репутация ушли навеки в прошлое. Да и сам я чувствовал себя надломленным и ни на что хорошее не надеялся. Круг друзей резко сократился, даже к Елене Елпатьевской я перестал ходить. Только у Зенитова и иногда у Рафикова я находил моральный отдых.
Судите сами.
Продолжаем читать воспоминания русского химика И.В.Торгова.
Глава
Я ЗНАКОМЛЮСЬ С СИСТЕМОЙ
27 марта 1936 года мы с Колей Гречкиным налаживали в лаборатории аналитический прибор для сожжения органических веществ. Все получалось замечательно, и мы ушли домой довольные с намерением назавтра приступить к анализу. Я спокойно улегся спать в нашей 10-метровой комнатушке и тотчас же заснул. Вдруг мать разбудила меня и сказала: «К тебе пришли». Я увидел двух мужчин, молчаливых и вежливых, которые мне вручили бумагу - ордер на обыск и арест. Обыск продолжался недолго и был поверхностным, и менее чем через час мы вышли на улицу и пешком направились на Черное Озеро - место, где помещался республиканский НКВД. Мы вошли в ярко освещенный подъезд. Дежурный посмотрел на пропуска агентов и спросил про меня: «А это кто?» - «Арестованный», - был ответ. Это прозвучало для меня как смертный приговор, приговор для всех моих надежд на счастливое будущее. Через несколько минут я был в маленькой, ярко освещенной камере без окон, где стояла койка.
Дверь закрылась, щелкнул замок, замолкли шаги сторожа, настала тишина. Я сел на койку и попытался собраться с мыслями. Что произошло? Я догадывался, что причиной ареста могли быть неосторожные разговоры. Да, в последний год я уже утерял былую осторожность, будучи уверен, что времена меняются, и никак не чувствуя себя активным (даже в мыслях) противником существующего режима. Наоборот, во мне созревало сознание, что надо как-то примириться с ним, учитывая, что сам режим становится лучше. Значит я здесь по ошибке, и мне удастся быстро оправдаться. Все это была чистая логика, а шестое чувство мне шептало, что дело очень серьезное.
Спать я, конечно, не мог и прислушивался к каждому шороху. Послышались шаги нескольких человек, щелкнул замок соседней камеры, и знакомый голос что-то спросил у сторожа. Сомнений не было, это был голос Николая Гречкина! Значит, его тоже взяли, а может быть, еще кого-нибудь! Странное чувство охватило меня: беспокойство, поскольку дело явно становилось хуже, и какая-то радость, когда человек видит, что он в несчастье не одинок.
На следующее утро меня привели к следователю. Мне было предъявлено письменное обвинение по статьям 58/10 и 58/11 в антисоветской агитации и пропаганде, причем групповой (п. II). Несколько позже я узнал, что наказание по этим статьям предусматривает срок до 10 лет. Начался допрос. «Такого-то числа в присутствии таких-то и таких-то лиц вы рассказали антисоветский анекдот такого-то характера». Информация у следователя была, несомненно, верной. Что делать? Я быстро сообразил, что сознаться я всегда успею, а пока надо пытаться отрицать. Ведь Гречкин (а может быть, и другие) тоже будет отрицать, поскольку это единственный шанс выпутаться из этой истории. Я ответил, что это, очевидно, ошибка, и такого анекдота я не рассказывал. Еще и еще вопросы с другими подробностями, другие даты и места разговоров. Я держался своей политики отрицания или иной интерпретации разговора. Следователь иногда пускался в рассуждения, намекая, что не всякая критика, случайно вырвавшаяся у молодого человека, будет рассматриваться как нарушение Уголовного кодекса, иначе говоря, уговаривал меня сознаться в каких-то мелочах. Мой инстинкт, однако, говорил, что «коготок увяз - всей птичке пропасть», и я увиливал от признания как мог. Иногда, хотя и редко, он начинал сердиться, но это даже меня ободряло, так как я видел силу своей позиции.
Ну а какие же анекдоты так тревожили НКВД и политических боссов, чтобы за них надо было сажать молодых людей и портить им жизнь? Вот некоторые из них, что мне удалось вспомнить.
В примерной, показательной рабочей семье решили переменить христианские имена на сoвременные. Муж взял имя Совет, жена - Революция, а маленькую дочку назвали Пятилеткой. И вот однажды Совет будит Революцию: «Революция, вставай! Пятилетка обосралась!» Глупый анекдот? Конечно! Но его повторяли и хохотали в артели, где работала моя мать.
Идет рабочее собрание. Награждают и премируют активистов. Одной активистке за пропагандистскую работу председатель вручает Полное собрание сочинений Ленина. И вдруг в торжественно притихшем зале из задних рядов раздается голос: «Так ей, стерве, и надо!» В передаче этого анекдота обвиняли Гречкина, и он это признал.
Сталин, возмущенный обилием анекдотов в стране, призывает Радека и обвиняет его в их сочинении. «Но не всех же, товарищ Сталин!» - «Ну, скажи, а какой анекдот не твой?» - «Да вот, например, анекдот, что Сталин - вождь мирового пролетариата. Это не мой анекдот». Опасно, не правда ли?
Допросы были не каждый день, с перерывами в 3 и 4 дня. Меня быстро перевели в камеру на двоих, довольно просторную и чистую. Вначале у меня был компаньон - рабочий-механик с какого-то завода. Он мне поведал, что попал сюда за разговоры о сравнительном положении рабочих в Америке и у нас. Он говорил (совершенно справедливо), что каждый рабочий у Форда имеет машину. Этого было достаточно для ареста. Следователю он честно во всем признался, дело его было закончено, и он ожидал решения суда, считая, что ему дадут 3-5 лет. Меня ужаснула перспектива такого жестокого приговора (за правду!) и, главное, его покорное спокойствие. С таким спокойствием русского человека я в дальнейшем сталкивался не раз.
Примерно через полтора месяца следствие было закончено, и следователь дал мне ознакомиться с делом. Я начал читать и оторопел. Коля Гречкин сознался, не во всем, кое-что смягчил, но это не меняло дела. Саша Морохин признался во всем, добавляя, что «это говорилось без злого умысла». Тоже мне аргумент для НКВД! Оба тщательно обходили мое участие, ни один не подтвердил, что я сам рассказывал анекдоты. Получалось, поскольку мы были близкие друзья, что все мои отрицания ложны и что я, вопреки фактам, упрямо запираюсь. Плохо!
Далее следовали показания свидетелей, которые еще больше привели меня в уныние. Слава Галикеев признавал, что анекдоты имели место, но что Игорь Торгов не был заводилой. Вава Благовещенская (моя школьная подруга): «Да, конечно, говорили, болтали много». Ксеня Гесс (милая девушка из нашей группы, танцорка, я с ней любил танцевать): «Да, было дело, разные анекдоты, какие не помню, но все это было несерьезно». Сагид Рафиков: «Да что вы, от Игоря я ничего подобного не слышал, наоборот, он так ругал Гитлера и японцев - это, действительно, бывало со мной, - что я никогда не сомневался в его патриотизме и преданности». Андрей Зенитов: «Игорь - серьезный человек, и я никогда не слышал от него таких глупостей; он занят учебой, а не болтовней». Я подписал дело и ушел со смутным чувством разочарования и недоброго предчувствия. Что теперь будет? Меня лишь утешало сознание, что нашлись настоящие верные друзья, Зенитов и Рафиков, которые меня не выдали. Я судил других свидетелей слишком строго, ведь все они подвергались давлению и были запуганы. Понял я это позже.
Вскоре после окончания следствия меня из внутренней тюрьмы НКВД перевели в городскую тюрьму. Когда я вошел в камеру, то был ошеломлен. Теснота, спертый воздух, бледные особой «тюремной бледностью» лица заключенных, деревянные топчаны без каких-либо матрацев (и это было хорошо: не было рассадника насекомых; клопы, впрочем, водились в изобилии). Нас было человек 20-25 на площади примерно 40 кв. метров. Было два окна, выходящих во двор, но месяца через два на них навесили так называемые козырьки, и в камере стало темно.
Народ был самый пестрый, от 17-летнего молодого техника до 60-летнего бухгалтера, от 15-летнего татарина-колхозника до 70-летнего больного священника. Всех нас объединяла одна статья, грозная статья УК 58-я, с многочисленными пунктами и подпунктами. Настоящих уголовников, слава богу, не было. Условия были плохи, пища и того хуже, но передачи разрешались (они разрешались и в тюрьме НКВД), и это скрашивало быт. Я тоже получал передачи от матери и ее коротенькие записочки, что- то вроде «жива-здорова». За мать я терзался и иногда упрекал себя за неосторожность, за глупую болтливость, обернувшуюся такой катастрофой. Ведь я один у нее! Ее надежда!
Не буду описывать своих товарищей по несчастью. В основном это были хорошие мыслящие люди, попавшие в тюрьму вовсе не за какие-то попытки организовать оппозиционные группы или систематическую пропаганду, а просто за случайно сорвавшееся злое слово против властей или за анекдот. Один железнодорожник получил пять лет лагерей за то, что рассказывал, каким влиянием пользовался Троцкий среди рабочих в годы Гражданской войны и НЭПа. Это было чистейшей правдой, но расценено как «троцкистская вылазка».
Я провел в городской тюрьме около трех месяцев, из них неделю в госпитале, так как в меня вцепилась малярия. По моим расчетам, вскоре должен был состояться суд, конечно, закрытый, носивший название что-то вроде «специальная коллегия при республиканском суде». Вдруг
с небольшой передачей я получаю от матери записку: «Тебя взяли на поруки». Я ничего не мог понять, но через полчаса, действительно, сторож вызвал: «Торгов, с вещами!» Короткое радостное прощание (каждому выходящему на волю искренне радовались), небольшие формальности у тюремного начальства, и вот я за белыми стенами тюрьмы под яркими лучами августовского солнца.
Никогда за всю мою жизнь я не испытывал такого блаженного чувства свободы, чувства прелести жизни. Я медленно шел по знакомым улицам, не спешил, бессознательно растягивая счастье первых минут освобождения. И вот я дома, обнимаю мать, слышу радостные и сочувственные реплики соседей, переодеваюсь, вновь становлюсь человеком. Мать сбивчиво рассказывает, что следователь дал мне хорошую характеристику, что статья 58/10 переквалифицирована для меня на статью 58/12 (недоносительство) и что это совсем другое дело. Суд должен быть через неделю-две.
Я посетил большинство свидетелей. Каждый, видя меня, радовался и обещал как-нибудь исправить свои показания, ссылаясь на растерянность во время следствия. И вот день суда. Я очень волновался, зная, что какая-нибудь моя или чужая ошибка может склонить чашу весов. Да и сама статья 58/12, при видимой мягкости, также предусматривала лишение свободы.
Cуд продолжался относительно недолго, часа два-три. Члены коллегии, трое мужчин с каменными лицами, не обещали по виду ничего хорошего. В основном дело шло по тем материалам, которые скомпоновал следователь. Гречкин и Морохин признали свою вину и просили снисхождения. Свидетели частично отказывались от прежних показаний, частично их смягчали. Один Слава Галикеев строго держался формулировок, записанных в деле, и, помню, на какое-то мое негодующее замечание резко ответил: «Торгов должен был бы сказать, что такие разговоры были». Я был вне себя от такой реплики, неблагоприятной для всех и для меня. После короткого совещания был объявлен приговор: Морохину - 4 года, Гречкину — 3 года исправительно-трудовых лагерей, Торгова - оправдать. Гора свалилась с моих плеч, и в то же время защемило сердце: ты на свободе, хотя так же виновен, как и твои близкие товарищи, а они идут на каторгу. Мы сердечно попрощались.
Итак, мне удалось выйти невредимым из опаснейшего положения и получить возможность что-то восстановить из обломков рухнувшей карьеры. Я был вновь зачислен в институт, начал работать в лаборатории (часть нашей группы должна была выполнять дипломные работы, другая часть работала над дипломными проектами), но прежнее положение и репутация ушли навеки в прошлое. Да и сам я чувствовал себя надломленным и ни на что хорошее не надеялся. Круг друзей резко сократился, даже к Елене Елпатьевской я перестал ходить. Только у Зенитова и иногда у Рафикова я находил моральный отдых.